Главная  |  Контакты  |  Сбор средств  |  Карта сайта  |  English  |  Deutsch
ПРОГРАММЫ ФОНДА АКЦИИ ФОНДА КОНКУРСЫ ФОНДА
 


Форум
Новости
  Одной строкой
  Новости партнеров
О Фонде
  Контакты
  Лица Фонда
  СМИ о нас
  Сбор средств
  Благотворителям
  Письма поддержки
  Благодарственные письма
  Партнеры
  Фотогалерея
  Наши баннеры
Благотворительные акции
  АНТИбезразличие
  SMS акции
  Ближайшие акции
  Музей
Программы фонда
  "Образование XXI век"
  Партнерская программа для студентов
  Поддержка образовательных учреждений
  Поддержка медицинских учреждений
  "Боль моя"
Конкурсы
  Конкурс детского рисунка «Семь уроков волшебства»
  Пишем стихи, рассказы, сказки 2007
  Конкурс мягкой игрушки 2007
  Конкурс рисунков «Мой любимый мультипликационный герой» 2007
  Конкурс "Лучший анимационный ролик"
  Мой портрет на любимом сайте
  Работы вне конкурса
  Архив конкурсов
Информация
  Медиа материалы
  Советы психолога
  Советы юриста
  Приемные ангелы - книга для родителей, которые хотят усыновить ребенка
Карта сайта

Пишем стихи, рассказы, сказки 2006

Мы были здесь

Автор: Андреев Николай Дмитриевич
Возраст: 75

Комментарий:
Это отрывок из книги Андреева Н.Д. "Мы были здесь". Книга только вышла из печати. Это искренние рассказы о военном детстве, о реальных событиях в 41 году подмосковной деревне..... Связаться с издателем : Табачникова Галина Николаевна t-index@yandex.ru
Николай Дмитриевич Андреев — кадровый военный, полковник в отставке, 41 год прослуживший в армии. Большая часть его жизни пришлась на годы советской власти, что во многом определило его судьбу.
Перед Вами его воспоминания, искренний рассказ о годах учебы и службы. С одной стороны, это частная история его жизни, а с другой — рассказ о времени, в котором ему довелось жить.
Для широкого круга читателей.


Глава 1
Военное детство
Деревня Бакеево Московской области,
1931–1946 гг.
Год рождения — 1931
Я отношу себя к тем людям, у которых на жизненном пути не было больших потрясений, кроме, конечно, потери близких, особенно во время войны. Не было неожиданных взлетов, больших или очень больших удач. Был я в меру, как мне кажется, дисциплинирован, законопослушен, с определенным ответственным отношением к порученным делам, к работе, и жизнь моя складывалась так, как у большинства моих сверстников и сверстниц.
Мое поколение — это те, кто родился в 1931-м, плюс-минус два-три года. Те, с кем мы ходили в школу, учились, дружили, иногда ссорились и дрались, с кем взрослели, росли и испытывали все
радости и горести. Конечно, жизнь у каждого протекала по-своему, но все же какие-то общие черты у людей одного поколения есть.
Вот одна из характерных черт нашего поколения: мы были последними свидетелями Великой Отечественной войны. Не участниками, а свидетелями. Мы детскими глазами видели эту войну.
Не важно, где мы были — на оккупированной территории или на Дальнем Востоке, все равно, мы все это испытали вместе со взрослыми на себе. Те, кто родился после нас, знают войну только по рассказам или по фильмам, а мы немецких захватчиков видели своими глазами.
Еще одна особенность: среди нас (по сравнению с другими поколениями) все же меньше тех, кто окончил полную среднюю школу. Это опять же связано с войной, потому что в занятых немцами областях школьники или совсем не учились один-два года или учились по совершенно другой программе в тех школах, которые организовали немцы.
После войны тоже было тяжелое время. Учиться было трудно, а иногда и невозможно. Многие школы были разрушены, к тому же каждая семья старалась, чтобы дети быстрее становились на ноги. Большинство подростков шло либо в ремесленные училища или ФЗО, либо в колхозы и на заводы.
Вот еще особенность: основная часть выпускников военных училищ в 50-х годах направлялась на эксплуатацию и испытание новой техники. Как правило, значительную часть службы мы, дети войны, проходили под руководством фронтовиков, которые нас учили и воспитывали.
И еще, мы всегда гордились и гордимся тем, что самые первые советские космонавты — наши сверстники!!!
Моя семья
Родился я в ноябре 1931 года под Москвой, в деревне Бакеево Солнечногорского района Московской области. Семья наша была рабоче-крестьянской, больше, конечно, крестьянская, чем рабочая. Отец у меня был столяром высокой квалификации, работал в мебельной артели. Выполнял самые ответственные и сложные элементы, когда делали мебель по заказу. К тому же он был очень хорошим плотником и сапожником, т.е. владел теми специальностями, которые так нужны были в деревне, особенно в то время.
Семья состояла из четырех человек: мать, отец, сестра, старше меня на два года, и я. Жили мы в обыкновенном деревенском доме, каких тысячи в Подмосковье и вообще на Руси. Дом состоял из двух комнат: в одной мы жили, в другой была мастерская отца.
Моя мама — Пелагея Александровна Андреева (девичья фамилия Николаева) — родом из деревни Дедово-Талызино Истрин-ского района, что в трех километрах от Бакеева. Всем хозяйством и нашей школьной учебой занималась мама. Отец всегда был в работе — отдыхающим я его не помню. Он все время что-то делал, занимался столярными, плотницкими или сапожными делами — всегда был занят.
Начальная школа
Первые два года я учился в школе, которая находилась в нашей деревне. Школа была только для первого и второго классов. Мы учились в бывшем доме кулака Сахарова, которого выселили в 30-х годах. Из деревни, в которой больше ста дворов, был раскулачен только один человек, вот в его громадном доме и находилась двухлетняя школа.
Ну, что еще про довоенное детство сказать? Беззаботное оно было. О нас очень хорошо заботились старшие, была отличная учительница в школе, все было для того, чтобы мы учились. Перед войной жизнь была хорошей, и она должна была стать еще лучше. Но всему хорошему в нашей жизни помешала война.
Было ли ощущение надвигающейся войны? Мы, дети, ничего не знали о событиях в мире. В школе слово «война» было только в наших книжках и связано было с гражданской войной. Моим любимым стихотворением в то время было:
«Климу Ворошилову письмо я написал,
Товарищ Ворошилов, народный комиссар,
В Красную армию в нынешний год,
В Красную армию брат мой идет.
Слышал я, фашисты готовят нам войну, —
Хотят они разграбить Советскую страну…»
Хорошо помню школу, учительницу, своих друзей, с которыми учились вместе, помню, как встречал отца с косьбы. Мужчины ходили километра за три косить траву, а мы, дети, в десять, одиннадцать вечера встречали их. Помню, как в одно из воскресений с отцом, матерью и сестрой ходили за яблоками в соседнюю деревню. Тогда почему-то в Подмосковье не сажали яблони, и только отдельные садоводы-любители выращивали яблоки. Поход за этими яблоками был радостным событием.
Однажды я был на Новогодней елке в Доме союзов в Москве. Отец был так называемым «культурником» в артели, организовывал культурно-массовые мероприятия. И вот нас, человек десять ребят, возили в Москву на елку. Это было единственный раз в моей жизни. Елка была большая и красивая, такую я и не видел никогда, хотя рядом с лесом жил. В доме мы тоже елку ставили, но маленькую. Однажды я получил от отца нагоняй за то, что самовольно на лыжах уехал в лес перед Новым годом. Уехал за маленькой елочкой для дома. Мороз был крепкий, я отморозил и щеки, и руки (хорошо, все обошлось без серьезных последствий), зато елочка у нас дома была!
Готовимся к переезду
Перед самой войной родители решили переехать из деревни на станцию Снегири. У нас были родственники в Москве, глава их семьи работал на крупном заводе, и ему предложили место для дачи в Снегирях. Так как сам он был далек от строительных дел, то попросил моего отца помочь построить эту дачу. Была договоренность разделить ее на двоих: в одной половине будем жить мы постоянно, а в другую будут москвичи летом на дачу приезжать. С этого момента все заработанные отцом деньги тратились на стройку.
В 1941-м уже готов был сруб (он стоял у нас в деревне на усадьбе), уже должны были ломать дом, в котором мы жили. Тогда нельзя было переносить сруб нового дома на новое место, пока старый не будет разрушен, и поэтому все только готовились к переезду. Но 22 июня началась война, и мы никуда не переехали. Так разрушились все наши семейные планы, так разрушилась спокойная жизнь.

Жизнь во время войны
Первый день войны я помню очень хорошо, очень отчетливо. В деревне был один репродуктор, он висел около школы на столбе. В двенадцать часов дня стали собирать людей для важного сообщения. Мы, конечно, рядом со взрослыми были, когда узнали о начале войны. После объявления побежали домой и увидели сразу, что лица матери и отца стали угрюмыми: они-то понимали, что рушились все их планы. Хотя, конечно, не могли даже подумать, что так все страшно и внезапно изменится, что немцы уже в конце ноября захватят деревню, находящуюся в 40 километрах от Москвы, а отец уйдет на фронт и больше не вернется.
Уже в июле отец сделал кресты из газетных полос на окна, для того чтобы во время бомбежки стекла не сыпались, не разбивались. Насколько это помогло, я не знаю, но хорошо помню первую бомбежку Москвы. Когда немецкие самолеты возвращались с задания, они летели над нашей деревней, и те бомбы, что не смогли сбросить на Москву, сбросили около нас. Первая бомба упала у леса, в километре от нашей деревни, и мы, пацаны, бегали туда искать осколки немецкой бомбы. Но это было интересным только поначалу, потом все стало жестче — наступила другая жизнь, жизнь военного времени. В 1941 году мне было десять лет. В сентябре я пошел в третий класс в Горетовскую школу, которая находилась в двух километрах от нашей деревни. Сразу после занятий все школьники, включая младшие классы, шли на поле помогать колхозникам собирать картошку и капусту.
Все мужчины на фронте
Отца на фронт призвали в августе 1941 года, хотя ему в то время было уже 38 лет. Пришла повестка с приказом явиться в военкомат. Мать собрала его, он попрощался со всеми и ушел, а вечером вернулся домой. И так повторялось три раза. Утром проводим в Химкинский военкомат, а вечером он возвращается домой. Сейчас можно только гадать, почему так происходило. Видимо, не успевали оформить призывников. Лишь на четвертый раз он ушел окончательно. Было это 27 августа 1941 года. Через день-другой отец прислал записку, что он в Клину, и просил мать приехать к нему. Она поехала в Клин и после нам рассказывала, что призывники расположились недалеко от станции, в какой-то лощине около леса, и там проходили переобмундирование.
Отец попросил, чтобы в следующий раз мать взяла с собой меня. Что он хотел сказать мне, я не знаю, потому что ночью, накануне нашего отъезда, матери принесли сообщение, что поездку надо отменить: в Клину их уже не будет. В сентябре от него пришло письмо, в котором было сказано, что идут они по направлению к Смоленску, что у него ноги «гудят».
Видимо, пехотинец он был не очень хороший. У него руки были отличные и голова, а длительные походы для него уже были трудны. К сожалению, это письмо потом пропало, в то время, когда немцы были у нас. Но помню, писал отец о том, как их кормят, сколько километров в день они проходят. Был и адрес на письме — действующая армия, номер полка, тогда еще об этом в открытую писали на конвертах. Это письмо было единственным... После этого сведений об отце никаких не было…
Война крепко задела всю нашу родню
В 1943 году погиб брат моей матери — Николаев Гавриил Александрович, 1910 года рождения. Он был председателем сельского совета Истринского района. Гавриил Александрович ушел на фронт в июле 1941 года, участвовал в параде 7 ноября 1941 года в Москве в составе 2-й Московской стрелковой дивизии (после парада их часть направили на фронт), а в 1942 году он погиб в бою под Старой Руссой. Он пулеметчиком был. В деревенском доме у нас хранится увеличенная фотография с этого парада Во многих изданиях о войне есть это фото: в первой шеренге идет мой дядя, рядом с ним сосед по деревне, Егоров Михаил Семенович. Он тоже погиб в бою под Старой Руссой.
Приказ Сталина выполнен
Во время войны семья Гавриила Николаева — жена и сын Николай — оставалась жить в деревне Дедово-Талызино. Деревню заняли немцы, а совсем рядом, в полукилометре от нее в лесу стоя-ли наши части и дальше немцев не пустили.
Известен такой эпизод из истории Отечественной войны: Сталину доложили, что немцы взяли Дедово. «Вернуть любой ценой стратегически важный пункт на Истринском направлении», — приказал Сталин. Кто-то из докладчиков перепутал скромную деревню Дедово с 30 дворами с крупным железнодорожным пунктом Дедовск Рижской железной дороги. И приказ Сталина был выполнен. Деревня переходила из рук в руки несколько раз в день.
Во время боя все жители деревни сидели в окопах, вырытых еще до бомбежек. Жена дяди увидела: их дом горит и соседний дом горит, — и все, кто прятался в этом окопе, побежали к своим домам. В это время раздались выстрелы, и снарядом убило трех человек, в том числе и жену дяди. Она погибла на глазах сына. Оказалось, что снаряд был выпущен из пушки с территории наших войск. Как солдаты после рассказывали, они думали, что это бегут немцы.
Вот такое несчастье обрушилось на эту семью. Николай остался один, было ему тогда двенадцать лет. А отец его в это время был на фронте и, когда узнал, что сгорел дом, что жена погибла, написал письмо: что такое дом — дело нажитое, а вот любимую жену уже не вернешь.

Гибель младшего сына
Еще один брат мой матери — Николаев Николай Александрович, 1925 года рождения, тоже не вернулся с войны. Не окончив семи классов, Николай поступил работать на Тушинский завод, который делал военную продукцию. Рабочим этого завода давали бронь — их не брали в армию. Когда немцы стали подходить к Москве, завод спешно эвакуировали куда-то на Урал. А моя бабушка (его мать) так своего младшего сына любила, что не отпустила его с заводом в эвакуацию, сказала: «Что ты там будешь делать один? Пропадешь без меня». Он последний был из пятерых детей. В большой семье его все очень любили и уважали: скромный был, тихий, домашний.
Я, конечно, не присутствовал при этом разговоре, но бабушка сама после рассказывала. Вот она и потребовала, чтобы в эвакуацию он с заводом не ехал. Бронь была снята, и в 1943 году его взяли в армию. Сразу попал на фронт, и вскоре бабушка получила похоронку на него. Однако через месяц пришло от него письмо: «Не плачьте, я жив, только ранен и сейчас нахожусь на излечении».
Сколько радости было для матери узнать, что ее оплаканный младший сын жив. В марте 1944 года он писал, что лежит в госпитале, что место очень солнечное, необычное, все цветет. Где он был на излечении, неизвестно, но, видимо, где-то на юге страны. После того как он вернулся на фронт, прислал еще одно письмо, датированное 17 июня 1944 года. Слова точно не помню, но смысл такой: готовимся к большим делам. Какой-то пессимизм был в этом письме, может, предчувствие или еще что-то было у этого парня девятнадцатилетнего. И все, больше писем не было, погиб он летом 1944 года, видимо, в Белоруссии. Вторая похоронка не пришла, не знаю почему. Может, военкомат решил, раз уже была похоронка, зачем вторую посылать.
Погиб в девятнадцать лет, молодой, неопытный, мало что видел в жизни. А мог бы уехать в эвакуацию с заводом. Уже после войны еще горше плакала бабушка, когда завод возвратился в Тушино и возвратились его товарищи, его одногодки, которые проработали всю войну на заводе и вновь оказались в Москве.
Тяжелое ранение
Брат моего отца, Илья Николаевич, 1920 года рождения, был призван на военную службу в 1940 году, прошел всю войну, окончил ее в Болгарии в городе Добрич. Вернулся домой с войны тяжелораненым: череп в одном месте был пробит и практически ничем не был защищен от внешнего воздействия. Дядя как-то дал мне пощупать это место, я до сих пор помню, как содрогнулся, когда вместо кости дотронулся до чего-то мягкого. Он говорил моей матери, когда вернулся: «Лучше бы я вместо брата старшего погиб: у него семья, а я холостяк». Видя послевоенную разруху, он решил уехать на Урал, к девушке, с которой во время службы познакомился. Поехал он к ней и не прислал нам ни одного письма. Так и пропал навсегда.
Из пяти человек, которые ушли на войну от нашей семьи, трое погибли и один тяжелораненым вернулся.
Остался живым только брат моей матери Василий, 1920 года рождения. Его призвали на действительную службу в 1940 году, он служил на Дальнем Востоке на станциях Борзя и Сковородино в зенитном дивизионе. Участвовал в войне с японцами, после войны женился, работал много лет в г. Мирном и поселке Мухтуя. А потом что-то не заладилось, водка загубила хорошего человека, и вернулся он без семьи в Дедово, где и прожил оставшиеся годы.

Без вести пропавший
Уже в 60-х годах я пытался искать, где похоронен отец. Только в 1946-м получила мать извещение, что отец пропал без вести в декабре 1941 года под Москвой, и никаких известий после не было, хотя я наводил справки в Подольском архиве Министерства обороны.
Получив очередную отписку, что никаких сведений нет, поехал сам в Подольск. Поговорил с дежурным офицером, рассказал ему всю эту историю. Он мне объяснил, что по 1941 году действительно нет информации, не только по солдатам, но и по офицерскому составу, и поэтому что случилось с красноармейцем Андреевым никто никогда не скажет.
В «Книге Памяти» Солнечногорского района есть фотография отца и написано, что Андреев Д.Н. пропал без вести в 1941-м, есть еще электронная «Книга Памяти» в Москве на Поклонной горе, а других сведений нет. Все, с кем он служил, с кем в Клин приехал из Химкинского военкомата, также бесследно пропали. Нашел я позже в архивах Химкинского военкомата только сопроводительное письмо, где написано, что семь человек (фамилии и имена перечислены) направляются под командой младшего командира в распоряжение Клинского военкомата. Они все и пропали без вести. Только в 2003 году, когда вышла «Книга Памяти» Химкинского района, я точно узнал, что отец мой был в 2СП (2-м стрелковом полку) 106-й стрелковой дивизии 24-й армии. По данным архивов, последняя информация в военных сводках о 24-й армии Резервного фронта прошла от 10 октября 1941 года.

1941 год: 41-Й КИЛОМЕТР от Москвы
В школу мы ходили до первых чисел октября. Как раз в октябре под Смоленском шли жестокие бои. Когда немцы первый раз прорвали фронт под Москвой, нас встретили около школы учителя и сказали: «Занятия в школе прекращаются, идите домой». Школа закрылась.
Деревня наша стоит на дороге между Истрой и станцией Крюково. Дорога была грунтовая, и по ней начиная с сентября 1941-го шли наши отступающие войска. Шли днем и ночью, пехота и артиллерия, а также гражданские люди; одни вели стадо колхозных коров, овец, другие везли свой скарб на повозках и телегах. И так как дорога идет посреди деревни, перейти на другую сторону было невозможно: поток был непрерывный, люди все шли и шли.
У меня до сих пор картина перед глазами — бредущие по дороге люди. Особенно жаль было тех, кто ехал поодиночке, и тех, кто сопровождал колхозных коров. Они просили жителей подоить коров.
Когда в деревню входили военные, мальчишки всегда выбегали встречать их. Может быть, родственника увидеть удастся, да и просто посмотреть. Как-то вечером через деревню проходил батальон. Командир остановил бойцов, построил их. Этот командир запомнился всем мальчишкам: среднего роста, коренастый, с орденом Красного Знамени на гимнастерке. Построил командир батальон и говорит: «Сейчас будете отдыхать. И если будут жалобы от населения на ваше поведение, завтра провинившийся будет расстрелян перед строем». Эти слова меня поразили. Тогда, в начале войны, мне еще казалось: как же так можно — убить человека?
В нашем доме часто останавливались на постой военные. Мать их спрашивала: «Что нам-то делать, куда ехать?» Они отвечали: «Не надо никуда уезжать, мы не допустим немцев до вашей деревни». Так никто из деревенских жителей и не ушел до прихода немцев. Только один председатель сельсовета накануне уехал. Наверное, уже некогда и некому было заниматься эвакуацией гражданского населения, особенно после 16 ноября, когда Москва и Московская область были объявлены на военном положении.
А был и такой эпизод во время отступления наших войск. Жил в деревне один старик, лет шестидесяти, все звали его Антонычем. Вообще-то он был человеком незлобным, но любил поворчать. В один из дней, когда он начал бранить отступающих, они взяли его с собой, отвели к лесу и расстреляли. А жену Антоныча ранили немцы, обстреливая окопы, где прятались жители.
Первый бомбовый налет
Это было 16 ноября 1941 года. В деревне тогда была расквартирована наша войсковая часть. Я находился на улице, когда увидел, что с западной стороны летят немецкие самолеты, летят строем. Мы, мальчишки, легко отличали их от советских самолетов. Я сразу понял: это немецкие самолеты, даже успел их посчитать — двенадцать. Вдруг вижу: они разворачиваются как раз над деревней и летят уже вдоль деревни. Я увидел, как падают бомбы. Побежал в окоп (он был один на две семьи), а там никого нет. Я выскочил и вижу: деревня наша горит, бомбы летят. Меня оглушило воздушной волной — я упал на дно окопа, потом очнулся, снова выскочил и увидел, как мать моя, сестра, соседи бегут к нашему окопу.
Во время бомбежки погибли и военные, и гражданские, в том числе мой школьный товарищ. Он погиб от удара земляной глыбой, которая образовалась после взрыва бомбы.
В нашем доме были военные. По команде они легли на пол и к стенке. Взрывами выбило все стекла в окнах, но дом уцелел: накренился, но не развалился. А солдат один погиб: сорвало со стены шкаф с инструментами отца и этим шкафом ударило в висок. Похоронили погибшего солдата на берегу речки.
Во время той бомбежки погибло человек десять-двенадцать. Это был самый большой налет.
Немецкие летчики не брезговали и охотой за одиночными целями. Однажды я с мальчишками возвращался с поля, мы везли солому на тележке. И тут немецкий самолет начал низко крутиться над нами, я даже видел лицо летчика в защитных очках. Он начал нас обстреливать... До сих пор помню звук пуль, попадающих в тележку и солому.

Немцы в деревне
Наступил конец ноября. Снег пошел и морозы стали сильными. Начались бои за деревню, мы в окоп перешли жить: в доме было уже страшно — после бомбежки он еле-еле стоял. И вот утром, то ли 30 ноября, то ли 1 декабря слышим страшную команду: «Русь, вылезай». Вышли мы из окопа, стоят два немца с автоматами, проверили, нет ли среди нас спрятавшихся солдат, и ушли.
Только десять дней была занята деревня, а сколько всего произошло. Немцы собрали всех старших мужчин, не попавших по возрасту в армию, и всех молодых парней, которым было по пятнадцать-шестнадцать лет, и угнали для работы в Германию.
Были у нас соседи: отцу тогда было пятьдесят восемь, а сыну шестнадцать, и оба пропали навсегда. Сколько немцы взяли людей — точно не знаю, может, двадцать, и только один из них в 1945-м вернулся, совсем больным. Он рассказал, что почти все погибли от голода по дороге в Германию, а те, кого довезли, погибли от голода и от работ уже в самой Германии.
Забрали всех мужчин, а через два дня всех остальных (женщин и маленьких детей) выгнали из окопов и погнали на запад, по направлению к Истре. Мы поняли, зачем они нас гнали по дороге: нам навстречу по параллельной дороге (метрах в пятидесяти от нас) шли немецкие войска. Мы нужны были, чтобы наши самолеты не могли бомбить немецкие колонны. Помню, как два наших самолета почти подлетели к немецкой колонне, но отвернули, видимо, увидев женщин и детей.
Потом наша колонна разделилась: одна часть пошла к городу Истре, а другая свернула направо, в деревню Лисавино. Впихнули нас всех в одну избу, на стенах которой было написано «Русский дом». Сесть там было негде, так на ногах все и стояли. Потом нас отвели в овощехранилище, где мы и пробыли последние пять-шесть дней оккупации. Все, что у нас с собой было — какие-то вещи, пальто, расстелили, накрылись. Там, в овощехранилище, одна женщина родила ребенка. Загородились одеялами, одеждами, которые были, и женщины приняли роды — родился мальчик. Я знаю, что этот человек, рожденный в таких условиях, до сих пор живет и здравствует.
Что мы, пацаны, делали в те дни? Нашей обязанностью было принести воды от колодца. И вот однажды выходим из хранилища и видим: наша конница гонит немцев по полю. Радости было очень, очень много. Это самая-самая большая радость в той трудной жизни была: наши, наши пришли!!!

Восстановление деревни
Мы возвращаемся колонной назад, выходим из леса и первым делом смотрим на нашу деревню: чей дом остался, чей сгорел. Четверть деревни была сожжена во время жестоких боев за ее освобождение. Наш дом остался. Немцы считали его нежилым, потому что он был наполовину разбит при бомбежке.
Пришли домой, а у ворот нас встречает наша собака, любимая Каштанка. Так началась наша жизнь после освобождения от немецких захватчиков.
В нашем доме жить было нельзя: сначала жили в окопе, потом переехали к соседям напротив, где уже жила одна бездомная семья. А потом началось восстановление. Война не кончилась, она только еще разгоралась, а мы начали восстанавливать свои дома. Тогда я понял, что жизнь начинается с дома. Есть дом — есть жизнь.
Дома, которые были сожжены, постепенно отстраивались. Приехала команда строителей, они так быстро, как могли, восстановили сожженные дома. Власть нашла средства и возможность помочь жителям, пострадавшим от боев.
Голодное время
Военные годы были тяжелыми и с точки зрения питания. Очень было голодно, хотя и жили мы в деревне. Осенью, когда собирали урожай, было легче, а начиная с марта, когда картошка уже кончалась, наступали самые тяжелые времена.
Зимой 1941/42 через нашу деревню проходили люди с вещмешками и санками — в Истру, за солью. Говорили, что у станции выгружена огромная гора соли. На обратном пути заходили к нам отдохнуть, чай попить. Вот однажды входит мужчина, а у нас картошка на столе лежала, поздоровался и сразу набросился на картошку — такой голодный был.
Так как отец до войны работал в артели, нашей семье полагалась продуктовая карточка. По ней давали по сто пятьдесят грамм хлеба на человека в день, и я обычно ходил в Крюково два раза в месяц. А у других и этого не было, жили деревенские очень тяжело. Когда в мае-июне пошла крапива и щавель, тут уже стало полегче. Мы ходили собирать в мешки крапиву: сдавали ее в рабочую столовую, а нас кормили обедами. Кормили супом из крапивы, запах его и вкус помню до сих пор.
Самое главное для деревни весной — посадить картошку. Картошка здорово выручала нас во время войны. При посадке каждую картофелину резали на две-четыре дольки, а кто и по глазкам сажал, каждый исхитрялся как мог.
Мы — парни и девчонки — еще и в колхозе работали. На нас были заведены трудовые книжки, установлена норма выработки. Кто из ребят покрепче, те летом косили траву. Когда покос начинался, для нас это и радость была, и в то же время труд большой. Надо было вставать очень рано, в четыре часа, идти босиком (обуви нормальной не было) и косить до восьми, пока роса не кончится. Потом шли в колхоз: нам давали кружку молока. А с четырех дня до девяти-десяти вечера снова косили. Это был очень тяжелый труд, но мы справлялись.
Командовала нами женщина-бригадир. Она измеряла сделанную нами работу. А единственный в деревне мужчина (он пришел с фронта без ноги) отбивал косы (прежде чем точить, их нужно отбивать). Он нас всех и учил, как отбивать, как косить. Женщины и девчонки сушили траву. Жали вручную, комбайны до нас не дошли, так в основном серпами и трудились все от мала до велика.
Еще обязанность у ребят была — напилить дров для школы. Дрова привозили непиленые, нам приходилось пилить и колоть, а уже техничка в школе топила печки.
Тяжелое время было, и разные люди были, разные случались истории.

Записка офицера
Получил я как-то хлеб по карточкам. Взял две буханки под мышку и несу домой. Дошел до оврага, что возле деревни Каменка, и вдруг — выбегают из кустов подростки, выхватывают у меня хлеб и бросаются врассыпную. А эти две буханки давали всей семье на полмесяца. Иду, плачу, а навстречу — офицер. Выслушал меня и написал записку матери, чтобы она не ругала, что действительно воры отобрали две буханки хлеба.

Золотой заем
Был иногда и на нашей улице праздник: в самое голодное время вдруг нам повезло. А было это так. Когда мы вернулись в свой дом после немцев, вся домашняя утварь валялась на улице. Мать подобрала где-то в кустах свою швейную машинку «Зингер». Комод, который делал отец, был проткнут штыком, видно, что-то немцы искали, а все документы, бумаги были разбросаны по дому. Среди них валялась пачка облигаций Золотого займа, пополам разорванная. Мать подняла и сохранила их.
А летом 1944 года я в газете проверил — на нашу облигацию пал выигрыш 400 рублей. С рваной облигацией поехал в Химки на почту. Показал ее, рассказал, что немцы порвали наши бумаги. Посмотрели работницы почты на меня, что-то долго обсуждали, а потом сами заклеили облигацию и выдали 400 рублей. Это была такая радость! Мать мне наказала купить соли, если деньги дадут. На Химкинском рынке купил три стакана соли за 105 рублей. Благополучно вернулся домой, принеся оставшиеся деньги и соль.
Сенная маскировка
Летом 1943 года приезжает машина — и два красноармейца, к нашему удивлению, начинают скупать сено. После военных действий осталось в деревне только четыре коровы, а до войны почти в каждой семье корова была. Раз приехали, второй — скупили все старое сено. Потом я подсказал им поехать в Дедово, где бабушка моя жила. Там они тоже все сено скупили. Зачем им сено, неужели для наших кавалерийских частей? И только много позже узнал, что в это время готовилась наступательная операция. И сено нужно было, чтобы скрыть танки и пушки, перевозимые по железной дороге.
Письмо на фронт
Старушка-соседка попросила, чтобы мы, школьники, написали письмо ее сыну на фронт. Она была неграмотная. Сначала попросила зачитать письмо сына-солдата вслух. Он писал: скоро разобьем фрицев и вернемся домой. Потом начала нам соседка диктовать ответное письмо. И слова там такие были: «Не удастся вам победить немцев, потому что они очень сильны». Я пишу под диктовку и говорю: «Нельзя таких слов солдатам писать, и письмо с такими словами все равно не дойдет». Пришлось, однако, написать, как она требовала, но в конце я все-таки не удержался и дописал от себя, что с таким рассуждением не согласен и пожелал бить врага беспощадно. Дошло ли это письмо, не знаю. Сын этой женщины с войны не вернулся.
Похоронки приходят в деревню
Жизнь мало-помалу налаживалась, но война все не кончалась. Отцы были на фронте. Была особая гордость, что отец воюет, защищает нас. Только у одного из нас отец был не на войне. Мужчин в деревне не было: призывного возраста — все воевали, а старшие — угнаны немцами. Единственные мужчины рядом — пленные немцы.
В нашем лесу пленные из Красногорска пилили дрова. Это был загороженный большой треугольник леса, окруженный просеками. Мы им через просеку бросали картошку. Нам их было почему-то жалко. Голодные немцы бросались на картошку. И мы — дети, чьи отцы воевали и гибли, — кормили немцев едой.
Приходили в деревню похоронки, приходили письма, а нам никаких известий об отце не пришло. Отца мы ждали, но так и не дождались. Уже после войны, когда мы посылали в розыск, нам прислали бумажку, что он пропал без вести. Наши матери боялись почтальонов: они приносили похоронки. К нам в дом редко приходили письма. В основном они были от дяди Васи, что служил на Дальнем Востоке.

Братские могилы
Главной опасностью для детей было то, что на каждом шагу в лесу, да и по деревням лежали патроны, гранаты, винтовки. Наши матери работали с утра до вечера, чтобы хоть как-то накормить нас и одеть, но, оставляя нас без присмотра, страшно беспокоились за нашу жизнь.
Суровой зимой 1942 года школьники участвовали в тяжелых работах: вместе со специальными командами убирали тела погибших наших бойцов, которые лежали на полях вокруг деревни. Их хоронили в братских могилах.
Весной пришло распоряжение: всех собак уничтожить. При мне расстреляли мою любимую собаку Каштанку, которую до войны мне подарил отец. Я ее сам закопал. Мне было ее очень, очень жалко.

О школе
Мы вернулись на занятия в школу 10 января 1942 года, после того как немцев из-под Крюкова выбили. Пришли мы в школу, а там... Все парты выкинуты на улицу (хорошо еще не сожгли их), в классах стоят кровати, на полу — кровь. В нашей школе был немецкий госпиталь. Мы это все убрали, все подготовили, и дня через три начали заниматься, хотя не было ни одного физического прибора, никаких материалов и учебников. Все было разрушено, выброшено, сожжено и уничтожено. Но третья четверть третьего класса началась тогда, когда ей и положено было.
Учеба была почти по тем же программам, что и до войны: геометрия, алгебра, литература. Но уже к концу войны, когда я учился в пятом классе, появился новый учебник по истории, и там уже среди параграфов о войне было сказано про 1941 год, про нашу активную оборону, про битву под Москвой. Помню, параграф был такой: разгром немецких войск под Москвой. Каким-то образом даже во время войны удавалось напечатать новые учебники по истории.
Уроки мы готовили дома при свете ламп и фитильков. После основных уроков оставались и слушали, как нам учительница по литературе читала что-нибудь интересное. Однажды она читала вслух «Два капитана» Каверина, и так мне это запомнилось, что когда сейчас я смотрю фильм «Два капитана», то вспоминаю те военные годы, когда впервые услышал это произведение из уст нашей учительницы.

Босяком на слет
В 1944 году состоялся слет пионеров и школьников в Химках в Доме культуры. Собралось нас человек двести со всего Химкинского района, в основном отличники и те, кто хорошо работал в колхозе. На этом слете я должен был выступать. Текст написала учительница, я выучил его наизусть. Мое выступление было коротким, минуты две-три.
Приехал я почему-то босиком, видимо, нечего было надеть. В школе разрешали ходить босиком, исключая время экзаменов. Когда объявили, что следующим выступает Андреев из Горетовской неполной средней школы, сосед снял свои ботинки, я их надел и пошел выступать на сцену. Говорил о наших успехах на фронте, о том, что наши войска должны добить гитлеровцев в их логове. Остались в памяти мероприятия, которые организовали руководители Дома культуры во время слета: мы пели песни, танцевали, смотрели кино.

Конец войне
Об окончании войны мы узнали 9 мая 1945 года. Был час дня или половина второго, мы собирались в школу во вторую смену. Нам сказали, что войне конец и что в школу мы сегодня не идем. Поэтому радость была детская, двойная: и война закончилась, и в школу не надо. В это время я заканчивал шестой класс.
Война закончилась, и в течение года фронтовики постепенно возвращались с войны, но в наш дом никто не пришел…Вернулся только брат моего отца.


«Что такое артиллерия
и почему я хочу быть артиллеристом»
Школа у нас была семилетняя, и я в 1946 году должен был принять решение, куда идти дальше, чем заниматься. Закончил я семь классов на одни пятерки. Было три варианта: первый — остаться дома и идти работать в колхоз или совхоз, второй — учиться в Крюковской школе и третий — поступить в военную спецшколу. Из нашей деревни двое парней уже закончили, а один еще учился в артиллерийской специальной школе в Москве. Они-то мне и посоветовали поступать в спецшколу.
В 1937 году образовались спецшколы ВВС и спецшколы артиллерийские. В Москве таких спецшкол было пять. Я решил идти учиться в артиллерийскую. Осталось только выбрать в какую: первую или вторую (они были ближе других к Ленинградскому вокзалу). Вторая спецшкола не имела интерната, а первая имела. Спецшколы подчинялись Народному комиссариату просвещения (их в шутку называли потешными войсками Наркомпроса), и к Министерству обороны прямого отношения они не имели.
Поехал в первую спецшколу, она находилась на Красной Пресне. С собой у меня были документы: свидетельство об окончании Горетовской семилетней школы и характеристика. Ни ребят, ни преподавателей, никого не было — лето, школьные каникулы. Меня встретил мужчина в военном кителе, но без погон, видимо, уже демобилизованный (после войны было многомиллионное увольнение из армии). Он посмотрел на меня, на мои документы, и говорит: «Пойдем, мальчик». Заводит меня в класс, где человек пять что-то пишут. Дает мне листы чистой бумаги, чернильницу-неваляшку, ручку с пером и говорит: «Вот тема сочинения — “Что такое артиллерия и почему я хочу быть артиллеристом”».
Я написал сочинение, отдал его преподавателю, и он сказал, чтобы я приезжал 27 августа, узнать, приняли меня или нет.
Есть в списке фамилия Андреев
27 августа я приехал на Красную Пресню и увидел объявление, что документы направлены в 1-е Московское артиллерийское подготовительное училище, 1-е МАПУ, которое находится по адресу: Сокольники, село Богородское, ул. Мясниковская, д. 23. Приехал туда, на окраину Москвы, на трамвае и вижу трехэтажное здание. Подошел поближе — висят списки поступивших. А так как фамилия моя Андреев, то она должна быть где-то сверху. Я еле-еле подобрался к спискам и увидел: есть фамилия Андреев!!!

Вот так я и поступил в артиллерийское подготовительное училище. Обыкновенный мальчишка из деревенской школы приехал в Москву поступать в учебное заведение. Никто у меня ничего не выспрашивал, никакие анкеты я не заполнял. Ни о каких знакомых, ни о каком блате, а тем более ни о каких деньгах не было и речи, да и не могло быть.
назад

   Все конкурсы

   Архив конкурсов



Предыдущие этапы конкурса:

Пишем стихи, рассказы, сказки. Этап II

Пишем стихи, рассказы, сказки. Этап I



наши контакты:

+7(495)995-03-40
info@deti-mira.ru
pr@deti-mira.ru
© MБФ "Дети Мира" 2000-2017. Все права защищены.
При полном или частичном использованим материалов сайта, гиперссылка на www.deti-mira.ru обязательна.


Rambler's Top100 Яндекс цитирования

обмен ссылками
размещение ссылок
написать вебмастеру